Актер-творец и актер-мастер

Итак, помимо персонажа и одновременно с ним на сцене действует создающий его актер. В каком качестве предстает этот актер? Разумеется, это не человек из жизни. Как и персонаж, он представляет собой сценический образ. Образ этот сложный. Укажем хотя бы на две очевидные его составляющие.

Одной из них является актер-творец. Тот, кто творит роль, тот, кто играет. Он виден зрителю как участник открыто игровых эпизодов (в том числе — в игре с вещью), в каждом из которых возникает очередной фрагмент роли. Эта ипостась актера обнаруживается во всех спектаклях. Хотя широко заговорили о ней прежде всего в рецензиях на «Времена года», вероятно, в связи с плотностью и подчеркнутой нарочитостью подобных игровых действий в спектакле. Где «из ничего», из откровенно подручных материалов возникает на наших глазах «полуфантастическая страна». «“Человек играющий” натягивает на себя ворох разнокалиберных одежек, прячась в них от холода и хворей»1, — писала, например, И. Алпатова об одном из таких эпизодов спектакля. «Человеком играющим» назван здесь именно актер, который в этой сцене изображал отца, прячущегося от холода и хворей, и который наряду с этим персонажем был, по сути, тоже героем спектакля.

Актера в процессе его открытой игры, которая в спектакле Някрошюса является способом создания персонажа и спектакля в целом, зафиксировала и М. Хализева: «… актерам <…> удалось <…> простыми <…> средствами материализовать на сцене дух “творчества и чудотворства”»2.

Лаконизм и сдержанность игры не могут скрыть ту страсть, с которой ведется игра. Эта страсть вызвана и радостью сотворчества с режиссером, чей взгляд на мир, судя по спектаклям, разделяют актеры, и радостью от игры и причастности к воплощению режиссерского замысла, с которым они, очевидно, творчески солидарны. Речь идет о страсти, которую ни изобразить, ни скрыть нельзя. Она видна в неизменно высоком «градусе» игры, в степени «захваченности» актеров — всех вместе и каждого в отдельности — процессом создания сценического мира. Внимательные зрители не только обратили внимание на это качество игры, но и специально отметили его. «Актеры играют так страстно, предельно и отчетливо, как давно уже не играют на наших сценах»3, — писала М. Зайонц в рецензии на «Вишневый сад», актуально это и для других произведений Някрошюса, независимо от того, какие актеры — литовские, русские или итальянские — играют в его спектаклях. Речь идет не о национальном темпераменте, а именно о художнической страсти актеров, которая также непосредственно являет нам актера-художника.

Таким образом, игра актера и актер-творец сами по себе становятся объектами внимания зрителей и содержательной составляющей сценического мира.

Кроме того, в каждом спектакле актер предстает как актер-мастер. Игра у Някрошюса требует «актера-виртуоза: декламатора <…> мима, гимнаста, эквилибриста»4, — утверждал автор одной из рецензий, обращая внимание в связи с этим на одну из сцен «Радостей весны»: «Гигантская раскачивающаяся трапеция с актером-виртуозом на ней летает над сценой <…> Летящий человек <…> умудряется одновременно и декламировать высоким слогом, и класть кирпичи — ровно и стройно»5. Продолжая разговор об этом эпизоде, добавим, что умения героя спектакля, обучающего и вдохновляющего своих учеников-подопечных, составляют один из смыслообразующих слоев эпизода. Но одновременно зритель видел и актера-мастера, актера-виртуоза, который и обеспечивал эти умения своего героя. Попутно в том же спектакле можно, например, отметить и эпизод, в котором, встряхнув в наступившей темноте клубок, герой взмахивал размотавшейся белой веревкой с красным концом. Так что все пространство вмиг оказывалось изрезанным «молниями» и частыми «струями дождя». Но одновременно мы видели и молодых актеров, играющих в грозу и демонстрирующих свое умение манипулировать вещью.

О типе роли

Существующие мнения о типе роли, которую играет актер Някрошюса, противоречат друг другу. Некоторые из суждений и внутренне противоречивы. Одна из причин тому — традиция видеть на сцене героев как развивающиеся характеры, связанная с особенностями истории русского театра. Она заставляет зрителя ожидать, а порой и обнаруживать таких героев в каждом спектакле, даже если они этим ожиданиям не отвечают.

В качестве примера обратимся к образу Раневской в «Вишневом саде», в осмыслении которого эта противоречивость проявилась, может быть, наиболее внятно — вероятно, потому, что здесь играли русские актеры, от которых заведомо ждали именно создания развернутых характеров. Это обстоятельство делает спектакль важным и для понимания театра Някрошюса в целом. Именно «Вишневый сад» не оставил сомнений в том, что театр Някрошюса можно и нужно рассматривать как сложившееся явление, которое определяется методом режиссера. Своеобразие, которое вносят, например, русские или итальянские актеры, не ведет к существенному изменению ни способа игры актера, ни типа спектакля, ни составляющих этого спектакля, ни особенности их участия в действии, ни типа роли, создаваемой актером.

Несоответствие представленного в спектакле образа Раневской тому, который изначально предполагался зрителем, порой создавало непреодолимый барьер на пути постижения этого персонажа. Так, выход сценической героини за пределы привычной матрицы, где «Раневская — <…> прекрасная, порочная и воздушная» героиня, привел одного из рецензентов к неутешительному выводу о том, что это «не самый понятный момент спектакля»6.

«Артистам приходится проживать <…> сложно сочиненные характеры — они пишут жизнь своих героев, словно классический роман»7, — можно было прочесть в другой рецензии. Очевидно, что такое описание относилось не к действующим лицам спектакля Някрошюса, а к тому традиционному воплощению чеховских героев, к которому привыкли русские зрители. Косвенно это подтвердил и сам рецензент, когда конкретных персонажей спектакля представил вовсе не в виде «сложно сочиненного характера», а одной-двумя чертами. Среди подобных характеристик оказалась и «безумная маска Раневской», и «светлая обреченность Лопахина», и «неуклюжая, как птица дронт» Варя, и «угловатая, как птеродактиль» Шарлотта.

Если обратиться к спектаклю в целом, то можно увидеть, что в его контексте укоренена именно «безумная маска»8 главной героини, «даже лицом похожей на призрак»9, маска, которую отметили многие рецензенты, а вовсе не привычная «прекрасная, порочная и воздушная» Раневская со своим «сложно сочиненным характером».

Как уже говорилось, автор спектакля увидел в смерти Гриши событие, определившее дальнейшую жизнь имения. Ни у кого не поднялась рука изменить даже вещный мир усадьбы, связанный с погибшим мальчиком: сохранились Гришины игрушки-ветряки, над которыми ломали головы рецензенты, пытаясь приписать им какие угодно переносные смыслы, но не желая видеть в этих ветряках просто игрушки. Сохранились и свисающие спортивные кольца, теперь никому не нужные, и даже — детская коляска. От «удвоенных» любви и внимания, которыми после гибели брата оказалась окружена Аня, затянулось ее детство. Об этом свидетельствуют, в частности, детские игры девушки, в том числе игра в зайцев и другие, которым предаются обитатели усадьбы и которые так смутили рецензентов.

Но прежде всего уход Гриши определил дальнейшую жизнь Раневской. Исстрадавшуюся, больную героиню покидают последние жизненные силы. Исполнительница роли Раневской Людмила Максакова, принявшая такое решение роли и спектакля в целом, в одном из интервью пояснила, что играла вовсе не «иероглиф красоты прежнего мира» и не виновницу того, что этот мир рухнул, как показалось интервьюеру. Поработав с Някрошюсом, актриса высказала искреннее удивление, что до их спектакля никто не обратил внимания на то, что стало теперь для нее очевидным, — на то, что Раневская очень больной человек, и ее главная беда — смерть сына: «… пьесе сто лет, о ней пишут весь век, а этого никто не заметил»10.

Образ Раневской у Някрошюса стал ведущим в сквозной теме упадка, гибели и смерти, теме разрушения жизни в широком смысле. Одновременно этот образ имеет отношение и к другой, также сквозной теме спектакля, связанной с попытками людей выстоять в окружающем их рушащемся мире, пусть слабыми и явно неадекватными наступлению всеобщего развала.

По мнению одного из первых исследователей театра Някрошюса Е. Давыдовой, человек в его спектакле «существует вне традиционного характера. Он отдан во власть одного состояния, которое и персонифицирует на протяжении всего действия. Джульетта — сплошная любовь, Меркуцио — только борьба. Эрлицкас (“Кошка за дверью”) — чистое добро, Иванов — беспрерывное самоубийство, Пиросмани — тотальное творчество. Состояние может видоизменяться, переходить в другое, и оттенков в этой палитре мало, дело не в нюансах, а в интенсивности окраски»11. С подробностями такой характеристики сценического героя можно спорить. Бесспорной представляется мысль об односторонности героя. Однако точнее здесь говорить не о «состоянии», а именно о теме или мотиве спектакля, которые, в соответствии с присущей герою «доминантой», он ведет, один или вместе с другими героями. Соответственно актер, создавая героя, по сути разыгрывает вариации на эту тему. С другой стороны, «доминанта» почти никогда не исчерпывает героя, который нередко в той или иной степени имеет отношение и к некоторым другим мотивам спектакля. Так обстоит дело и с образом Раневской, и с образами остальных героев театра Някрошюса. Каждый из них представлен в строго определенном ракурсе, отобранными чертами, ведя одну из смыслообразующих тем или один из мотивов спектакля, порой примыкающих и к другим его темам.

Таким образом, герой спектакля Някрошюса — это и не «человек вообще»12, как назвал его О. Зинцов, и не «философская метафора человека»13, как определил его Н. Песочинский.

В темах спектаклей Някрошюса выражено и вечное, и остро современное. Причем актуальное, современное нередко предстает у режиссера как непреходящее. Отдельный герой, воплощая такую тему, оказывается причастен к той или иной стороне бытия. Имея в виду это уточнение, можно согласиться с замечанием В. Иванова о том, что человек в спектакле Някрошюса «глубок не своей индивидуальной глубиной, но глубиной сказавшегося в нем бытия»14.

1 Алпатова И. Дом, который построил ветер // Культура. 2003. 4 – 10 декабря. С. 9.

2 Хализева М. И творчество, и чудотворство // Экран и сцена. 2003. № 35/36. С. 7.

3 Зайонц М. Охота на зайцев // Итоги. 2003. 15 июля.

4 Алпатова И. Дом, который построил ветер. С. 9.

5 Там же.

6 Львова М. Сумрачный гений — Антону Павловичу // Вечерний клуб. 2003. 17 июля.

7 Никифорова В. Поэзия распада // Эксперт. 2003. № 27/28. 21 июля. С. 68.

8 Там же. С. 69.

9 Зимянина Н. «Вишневый сад»: кишки на катушку // Вечерняя Москва. 2003. 11 июля.

10 Интервью в гримерной. Людмила Максакова: Раневская очень больной человек, но за сто лет этого никто не заметил [Беседовала Е. Дьякова] // Новая газета. 2003. 14 июля.

11 Давыдова Е. «… С первоосновой жизни слито» // Театр. 1983. № 10. С. 41.

12 Зинцов О. Фаталист // Ведомости. 2001. 8 мая.

13 Песочинский Н. Обойдемся и без «Пиросмани»? // Вечерний Ленинград. 1990. 28 сентября.

14 Иванов В. «Древо жизни» Эймунтаса Некрошюса // Литературное обозрение. 1986. № 11. С. 93.

1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (Пока нет голосов)
Загрузка...

Есть что сказать? Оставьте комментарий!


Warning: Unknown: open(/home/p205279/tmp/session/sess_cc4c2ebca2f74be2405da402f56b5eb2, O_RDWR) failed: Permission denied (13) in Unknown on line 0

Warning: Unknown: Failed to write session data (files). Please verify that the current setting of session.save_path is correct (/home/p205279/tmp/session) in Unknown on line 0